Перейти к публикации
Психологический форум PsycheForum
Консультация психолога в Скайпе Консультация психолога в Skype Не откладывайте улучшение качества Вашей жизни на завтра - пишите, звоните сегодня
Процессуальный психолог, инструктор mindfulness Процессуальный психолог, инструктор mindfulness Специализируюсь на работе с эмоциями, самооценкой, реализацией. Работаю очно в Москве и по skype.
Экзистенциальный психолог Иван Стригин Экзистенциальный психолог Иван Стригин 8 лет успешно помогаю людям решать их проблемы. Первая пробная консультация. Есть скидки.
Телеграм для психологов Телеграм для психологов Канал для психологов и тех, кому интересен внутренний мир.Теория, практика, личное мнение.
Mazurka

Мать-тиран

Рекомендованные сообщения

Здравствуйте

 

Хочу поделиться своей проблемой и, может быть, получить какие-нибудь практические советы.

Мне 45 лет. Живу с мамой-инвалидом (76 лет), которая практически совсем потеряла зрение, т. е. вопрос о проживании отдельно полностью исключен. Взаимоотношения между нами сложились таким образом, что я полностью от нее зависима ( не в материальном плане, а в психологическом). Все решает она во всех сферах жизни, планирует мой день, куда пойти, что сделать. Сопротивляться бесполезно. Если начинаю возражать, то обстановка в доме становится невыносимой. Есть сестра ( 49 лет), тоже одинокая, как и я. Она живет отдельно в другом городе, приезжает на выходной день буквально на 2 часа, потому, что большее время находиться у нас не может. Мама начинает читать нравоучения, учить жить и сестра убегает. Но она хотя бы живет одна. Раньше, когда мама еще что-то видела, и могла себя обслуживать, я переодически уезжала за границу на заработки, то в Лондон, то в Женеву. Сейчас она уже не может быть одна, следовательно возможности убежать, хоть на некоторое время, у меня уже нет.

Я понимаю, что человека в таком возрасте уже не переделаешь. Ее властность, беспардонность, уверенность в своей правоте во всем никуда не денется. Но может быть я что-то должна предпринять, чтобы оградить себя, отвоевать хоть немного свободы?

Например, я не имею права выходить из комнаты, если мне звонит сестра ( мама должна слышать наш разговор). Если я выхожу , то потом весь день испорчен. Ее аргументы такие: я слепой человек, у меня так мало информации из окружающего мира, а ты меня лишаешь возможности понять, как дела у моей старшей дочери. Ее не устраивает, если я потом расскажу ей, о чем мы говорили. И сама не хочет позвонить, поскольку в ее понятии дочь сама должна звонить и интересоваться. А если я говорю по телефону с кем-нибудь еще, то она все время комментирует, подсказывает, что говорить, хотя даже не знает моего собеседника. Кончилось тем, что если мне нужно куда-то звонить, то я стараюсь выйти из дома.

Примеров могу приводить много. Но совершенно не знаю, какую линию поведения выработать. Так жалко своей жизни, уже 45. Личной жизни нет и уже, наверное, не будет. Но хочется глотка свежего воздуха.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
..............Неужели такое вообще возможно ? ............

 

Еще как возможно.

У меня есть своя квартира, но в данных условиях я ее сдаю. Не имеет смысла ехать в свою квартиру только переночевать, поскольку маме я нужна с утра. Приготовить завтрак, включить-выключить аудиокниги, бежать за направлениями в больницу и за лекарствами в аптеку, опять готовить, убирать, стирать, набирать телефонные номера. поскольку она сама не может.

Замечания получаю с утра до вечера.

"Ты опять не налила мне кефир"

"Ну налей себе сама"

"Я в холодильнике ничего не вижу"

"Протяни руку и пощупай"

"Если бы ты была на моем месте....." И начинается....

 

Моя бабушка ( мамина мама) тоже ослепла где-то в таком же возрасте. Она никогда себя так не вела. Все вещи были на определенных местах, она не была такой беспомощной, могла даже элементарные блюда приготовить.

Хочу добавить, что она не какая-нибудь самодурка малограмотная. Человек с высшим образованием, кандидат технических наук, преподаватель.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Попробуйте поставить себя на ее место.

Вам 76, счет пошел на года, а может, месяцы.

Вы почти не видите, беспомощны в быту, не можете ни читать, ни телевизор смотреть.

Как вы будете себя ощущать, интересно? Характер не испортится, случайно?

Я уж не говорю, о старческих изменениях психики.

 

Вы молодец. Вы маме помогаете, делаете все, что можете, да еще и в такой сложной обстановке. Респект.

Дай бог вашей маме здоровья покрепче на подольше, а вам сил.

 

Как относиться ко всему этому?

Как к ребенку, больному и капризному.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Попробуйте поставить себя на ее место.

Вам 76, счет пошел на года, а может, месяцы.

Вы почти не видите, беспомощны в быту, не можете ни читать, ни телевизор смотреть.

Как вы будете себя ощущать, интересно? Характер не испортится, случайно?

Я уж не говорю, о старческих изменениях психики.

 

Вы молодец. Вы маме помогаете, делаете все, что можете, да еще и в такой сложной обстановке. Респект.

Дай бог вашей маме здоровья покрепче на подольше, а вам сил.

 

Как относиться ко всему этому?

Как к ребенку, больному и капризному.

 

Согласна с Вами, но не полностью.

Старческого маразма у нее вообще нет. Ум по-прежнему острый, цепкий. Очень умна и эрудирована. Интересный собеседник. Умеет быть приятной людям. А гнобить родных - это хобби такое. Причем это было 10-20-30 лет назад. Она не изменилась, характер не испортился, он всегда был таким. Просто слепота дает больший простор для манипулирования.

У меня есть дочь, ей 26 лет и живет она в Израиле уже 11 лет. Когда она была еще школьницей, то появилась возможность ее туда отправить на учебу по спец. программе. Я немедленно воспользовалась данной возможностью, поскольку подсознательно чувствовала, что если я ее оставлю с нами, то ее психика будет поломана, как у нас с сестрой и она останется старой девой с кучей комплексов. Слава богу все получилось хорошо, она там прижилась и возвращаться не хочет. Недавно дочь приезжала в отпуск на месяц, так она в УЖАС пришла от моего жития-бытия. Первым ее порывом было забрать меня в Израиль. Она тоже сполна нахлебалась всех "прелестей общения" с бабушкой. Выглядело все приблизительно так: первые пять дней бабушка очень подробно и дружелюбно выспрашивала внучку о житье бытье. Сколько она получает в час, сколько стоит квартира, продукты и т.д. Потом подробнейшим образом выспросила все, касающееся личной жизни. Затем бабушка пару дней все обдумывала и приступила к "воспитанию". Все сказанное моей дочерью было вывернуто шиворот-навыворот и обращено против нее. Каждое слово. Рассказ моей дочери о своем молодом человеке, с которым она живет в гражданском браке вместе с его родителями в огромном доме привел к следующему:

Бабушка спрашивает внучку:

"А тебе мама твоего парня делает подарки?"

Дочь отвечает:

"Нет. А почему она должна делать?"

Бабушка: "Как почему? Ты же приносишь свою п.... каждый день для их сына. Они же понимают, что ему нужен секс и они должны быть тебе очень благодарны и делать хорошие подарки. Иначе сыну бы нужно было искать проституток на улице."

Я воспроизвожу этот диалог, чтобы было понятно, как моя мама интерпретирует все что угодно. Для нее понятия - любовь, чувства - это все ерунда. Для нее главное - унизить, замазать говном все, что угодно.

Мы с сестрой - это две дуры ( по ее разумению), которые не смогли найти себе пару мужичков, которые бы "на нас работали". Если перед глазами есть пример какой-нибудь приличной семейной пары, то это обязательно "умная женщина, которая сумела заставить работать на себя этого мужика". Вот в такой обстановке мы росли и слушали и впитывали всю эту хрень. И ни у одной нет семьи.

Конечно можно относиться к ней, как к капризному больному ребенку. Но возникает другой вопрос. А как же я? Я для чего на свет родилась? Неужели больше ничего не будет кроме этого? Неужели нельзя ничего нельзя изменить и пожить для себя хоть маленький кусочек жизни?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Еще как возможно.

Есть ли возможность оплатить наемный труд?

ИМХО, больной, старый ребенок - да.

Но это не повод съедать жизнь собственного ребенка.....

Вы в роли взрослого.

Так расставьте границы, елки - метелки!

Вот тут можно - а вот здесь - нельзя.

Да, мама должна быть обихожена...

Сестру припрягите, не смотря на все ее нежелание

 

 

Бабушка: "Как почему? Ты же приносишь свою п.... каждый день для их сына. Они же понимают, что ему нужен секс и они должны быть тебе очень благодарны и делать хорошие подарки. Иначе сыну бы нужно было искать проституток на улице."

А в такой момент никак нельзя совершенно неделикатно взять и уйти в другую комнату?

Прекратить, так сказать диалог в одностороннем порядке?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

а у Вашей мамы нет вообще никакого общения, кроме как с Вами?

соседки, какие-то старые знакомые? совсем из дома не выходит?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Старческого маразма у нее вообще нет. Ум по-прежнему острый, цепкий. Очень умна и эрудирована. Интересный собеседник. Умеет быть приятной людям. А гнобить родных - это хобби такое. Причем это было 10-20-30 лет назад. Она не изменилась, характер не испортился, он всегда был таким. Просто слепота дает больший простор для манипулирования.

То есть? Она всегда была манипулятором, до того, как ослепла?

И те 10-20-30 лет назад, Вы тоже позволяли собой манипулировать?

Не тогда, когда Вам было 7 или 17. Позже.

?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
а у Вашей мамы нет вообще никакого общения, кроме как с Вами?

соседки, какие-то старые знакомые? совсем из дома не выходит?

 

Из дома не выходит. Проблема с ногами тоже. Общение есть, телефонное. Но это не разряжает обстановку. Кладет трубку и в ту же минуту меня зовет, что-нибудь подать-принести...

 

То есть? Она всегда была манипулятором, до того, как ослепла?

И те 10-20-30 лет назад, Вы тоже позволяли собой манипулировать?

Не тогда, когда Вам было 7 или 17. Позже.

?

 

Да, манипулятором была всегда. Просто раньше была возможность убегать на какое-то время. С 27 до 34 лет я жила с ней. Затем уехала в Лондон на 4,5 года, но она все равно меня выдернула оттуда. В 41 год немного пожила и поработала в Швейцарии, около двух лет, но оттуда тоже пришлось вернуться, т.к. без меня она уже не может.

 

Так расставьте границы, елки - метелки!

Вот тут можно - а вот здесь - нельзя.

 

 

 

А в такой момент никак нельзя совершенно неделикатно взять и уйти в другую комнату?

Прекратить, так сказать диалог в одностороннем порядке?

 

 

Вот вопрос и состоит в том - как расставить эти границы? Она упорно не признает никаких границ!

 

А по поводу выйти в другую комнату - это как раз таки ерунда. Этого она и добивается, человек ушел - значит ответить нечего, значит она права. Потом продолжит этот же разговор ровно с того-же места как небывало.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Да, манипулятором была всегда. Просто раньше была возможность убегать на какое-то время. С 27 до 34 лет я жила с ней. Затем уехала в Лондон на 4,5 года, но она все равно меня выдернула оттуда. В 41 год немного пожила и поработала в Швейцарии, около двух лет, но оттуда тоже пришлось вернуться, т.к. без меня она уже не может.

Именно без Вас, или просто без помощи?

Что мешает Вам нанять сиделку на определенное количество часов (не на 24 часа), и самой тоже бывать у неё определенное количество часов?

К примеру, 1 час, или 2 - она не может побыть в квартире одна?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

По поводу наемного труда. Это тоже категорически отвергается. Средства на это есть, но она не соглашается.

Аргументы:

"Это при живых-то двух дочерях за мной чужие люди должны ухаживать?"

или

"Кому нужны эти чужие старухи? Только родной человек может все сделать как надо!"

 

В логике не откажешь

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
По поводу наемного труда. Это тоже категорически отвергается. Средства на это есть, но она не соглашается.

Аргументы:

"Это при живых-то двух дочерях за мной чужие люди должны ухаживать?"

или

"Кому нужны эти чужие старухи? Только родной человек может все сделать как надо!"

 

В логике не откажешь

Это её логика.

А Ваша?

 

Скажите, Вы работаете? Или Вы ежесекундно с мамой?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Именно без Вас, или просто без помощи?

Что мешает Вам нанять сиделку на определенное количество часов (не на 24 часа), и самой тоже бывать у неё определенное количество часов?

К примеру, 1 час, или 2 - она не может побыть в квартире одна?

 

Ей сиделка не нужна, она передвигается по квартире сама. Конечно она может одна пробыть в квартире и 1 час и два. И даже больше. Когда я уезжаю по делам в город, то она мне позвонит раз 8. Ты уже там была? А почему так долго? Ты сейчас троллейбус ждешь или электричку? Троллейбус? Нет, иди лучше на электричку! Когда я не дома. то телефон у меня звонит каждые 20 минут. Это кошмар просто!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Из дома не выходит. Проблема с ногами тоже. Общение есть, телефонное. Но это не разряжает обстановку. Кладет трубку и в ту же минуту меня зовет, что-нибудь подать-принести...

 

может быть, если приглашать кого-нибудь из пожилых знакомых в гости, она будет переключаться на них?

помыть косточки молодежи, поругать правительство и так далее...

Изменено пользователем Вика

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Ей сиделка не нужна, она передвигается по квартире сама. Конечно она может одна пробыть в квартире и 1 час и два. И даже больше. Когда я уезжаю по делам в город, то она мне позвонит раз 8. Ты уже там была? А почему так долго? Ты сейчас троллейбус ждешь или электричку? Троллейбус? Нет, иди лучше на электричку! Когда я не дома. то телефон у меня звонит каждые 20 минут. Это кошмар просто!

Не отвечайте на телефон. Видите же, наверно, по определителю, что это она. Отключите, если это возможно. Дома просто скажите - "Была занята". Не рассказывайте ничего в подробностях.

Ведь Вы сами приучили её к тому, что когда она звонит, Вы ей отвечаете. Выработайте у неё другую "привычку" - что Вы не отвечаете на телефон, или отвечаете 1 раз, или вообще - "Мама, если надо, я позвоню домой сама". Всё, точка.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Попробуйте поставить себя на ее место.

Вам 76, счет пошел на года, а может, месяцы.

Вы почти не видите, беспомощны в быту, не можете ни читать, ни телевизор смотреть.

Как вы будете себя ощущать, интересно? Характер не испортится, случайно?

Я уж не говорю, о старческих изменениях психики.

 

Вы молодец. Вы маме помогаете, делаете все, что можете, да еще и в такой сложной обстановке. Респект.

Дай бог вашей маме здоровья покрепче на подольше, а вам сил.

 

Как относиться ко всему этому?

Как к ребенку, больному и капризному.

 

 

Нет , это не молодец . Это человек , который похерил ( надеюсь , что не до конца ) свою собственную жизнь . Мама беспомощная , но она не выжила из ума . Если вы наймёте сиделку , или ещё лучше , найдёте приличный дом престарелых и будете навещать каждый день , то мама смирится . Она будет вас всех ругать, будет пытаться манипулировать... но в конечном счёте у неё не будет выбора . Боритесь за свою собственную жизнь - другой нет и не будет !!!

Изменено пользователем Splodge

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Это её логика.

А Ваша?

 

Скажите, Вы работаете? Или Вы ежесекундно с мамой?

 

Я не работаю. Дело в том, что мы живем в одной из стран Прибалтики. Для русских тут в данный момент работы нет. Даже представители титульной нации тысячами едут за границу на работу. Я могу устроиться няней или уборщицей к кому-нибудь ( хотя и это очень трудно), но не вижу в этом смысла работать здесь за 2 копейки. Работать имеет смысл только в Европе ( что я и делала раньше). Недостатка в деньгах на данный момент нет. У нас есть кое-какая недвижимость и она сдается. Поэтому меня мама и спрашивает: зачем тебе куда-то ехать работать? Тебе деньги нужны? Вон пойди возьми в тумбочке сколько надо. Зачем тебе ухаживать за границей за чужими людьми, когда у тебя родная мать требует ухода? При этом вся наша недвижимость требует присмотра, бумажки, квитанции, рассчитать квартирантов ежемесячно и т.д. Все это она уже делать тоже не может. Поэтому на мне и она сама и семейный бизнес тоже. Но этот семейный бизнес протекает тоже на дому. Деньги приносят домой, оплату провожу через интернет. Вот такой образ жизни.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Я не работаю. Дело в том, что мы живем в одной из стран Прибалтики. Для русских тут в данный момент работы нет. Даже представители титульной нации тысячами едут за границу на работу. Я могу устроиться няней или уборщицей к кому-нибудь ( хотя и это очень трудно), но не вижу в этом смысла работать здесь за 2 копейки. Работать имеет смысл только в Европе ( что я и делала раньше). Недостатка в деньгах на данный момент нет. У нас есть кое-какая недвижимость и она сдается. Поэтому меня мама и спрашивает: зачем тебе куда-то ехать работать? Тебе деньги нужны? Вон пойди возьми в тумбочке сколько надо. Зачем тебе ухаживать за границей за чужими людьми, когда у тебя родная мать требует ухода? При этом вся наша недвижимость требует присмотра, бумажки, квитанции, рассчитать квартирантов ежемесячно и т.д. Все это она уже делать тоже не может. Поэтому на мне и она сама и семейный бизнес тоже. Но этот семейный бизнес протекает тоже на дому. Деньги приносят домой, оплату провожу через интернет. Вот такой образ жизни.

 

Я поняла.

Тогда скажите мне - Вас, лично Вас - устраивает такая жизнь?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Не отвечайте на телефон. Видите же, наверно, по определителю, что это она. Отключите, если это возможно. Дома просто скажите - "Была занята". Не рассказывайте ничего в подробностях.

Ведь Вы сами приучили её к тому, что когда она звонит, Вы ей отвечаете. Выработайте у неё другую "привычку" - что Вы не отвечаете на телефон, или отвечаете 1 раз, или вообще - "Мама, если надо, я позвоню домой сама". Всё, точка.

 

 

Это уже проходили. Не отвечать нельзя. Если не ответить, то придя домой застану ее в истерике, типа "уже все морги и больницы обзвонила!"

Как- то моя сестра попросила ее не звонить на работу, поскольку у нее в офисе часто посетители и она очень занята. На это мама ответила:" Если ты мне еще раз такое скажешь, то я возьму такси, приеду к тебе в офис и научу перед твоими коллегами, как себя нужно вести с матерью!!!"

 

Это она говорит женщине 50-ти лет!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Это уже проходили. Не отвечать нельзя. Если не ответить, то придя домой застану ее в истерике, типа "уже все морги и больницы обзвонила!"

И что?..Что дальше случится?

 

 

И что же ответила ей сестра?

 

Это она говорит женщине 50-ти лет!

Это в принципе её личное право, так сказать дочери.

Но у дочери, которой уже 50 лет, тоже есть право на ответ.

Какой, как Вы думаете?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Я поняла.

Тогда скажите мне - Вас, лично Вас - устраивает такая жизнь?

 

Я бы не писала на форуме, если бы устраивала такая жизнь. В том-то и дело, что ситуация безвыходная. Уехать нельзя. Слишком много на мне. Жить отдельно нельзя - тоже написала почему. С самого начала я и просила советов, как себя вести (форум-то психологический!) с матерью. Какие-нибудь практические советы, как ее ставить на место. Какие найти слова? В любом диалоге с ней я проигрываю, я постоянно чувствую себя виноватой, я не иду в свою комнату, пока она не пойдет спать, т.к. чувствую, что я должна сидеть с ней. Проблемы во мне самой. Как разорвать этот порочный круг и почувствовать себя человеком?

 

может быть, если приглашать кого-нибудь из пожилых знакомых в гости, она будет переключаться на них?

помыть косточки молодежи, поругать правительство и так далее...

 

 

Да приходят к ней иногда приятельницы. Это общую картину жизни не меняет.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В любом диалоге с ней я проигрываю, я постоянно чувствую себя виноватой, я не иду в свою комнату, пока она не пойдет спать, т.к. чувствую, что я должна сидеть с ней. Проблемы во мне самой. Как разорвать этот порочный круг и почувствовать себя человеком?

Ну, как же и в чем вы можете быть виноватой, если вы за ней так ухаживаете?

Неужели вы думаете, что ваша мама не понимает на самом деле, сколько вы для нее делаете?

"Если бы ты была на моем месте....." И начинается....

 

Моя бабушка ( мамина мама) тоже ослепла где-то в таком же возрасте. Она никогда себя так не вела. Все вещи были на определенных местах, она не была такой беспомощной, могла даже элементарные блюда приготовить.

Попробуйте ей говорить, что да, на ее месте вы бы тоже себя чувствовали ужасно.

Попробуйте ей говорить, что ваша бабушка, ее мама (?), тоже была в такой ситуации. Что она находила в себе силы жить, что и она, мама ваша, тоже так сможет.

Как-то вот так, наверное.

 

Старческого маразма у нее вообще нет. Ум по-прежнему острый, цепкий.

А я не о маразме говорила.

А о старческих изменениях. Когда все те черты, которые были присущи в зрелости, утрируются до абсурда.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Я бы не писала на форуме, если бы устраивала такая жизнь. В том-то и дело, что ситуация безвыходная. Уехать нельзя. Слишком много на мне. Жить отдельно нельзя - тоже написала почему. С самого начала я и просила советов, как себя вести (форум-то психологический!) с матерью. Какие-нибудь практические советы, как ее ставить на место. Какие найти слова? В любом диалоге с ней я проигрываю, я постоянно чувствую себя виноватой, я не иду в свою комнату, пока она не пойдет спать, т.к. чувствую, что я должна сидеть с ней. Проблемы во мне самой. Как разорвать этот порочный круг и почувствовать себя человеком?

Поэтому я Вас и спрашивала.

 

Разбираться нужно не с мамой, а с Вами.

Почему Вы себя чувствуете виноватой? Почему Вы должны маме?

Почему Вы не должны самой себе? Где вообще Вы сами во всей этой жизни с Вашей мамой?

Можете ли Вы себе представить свою жизнь без мамы? Что бы Вы хотели лично для самой себя?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Бабушка спрашивает внучку:

"А тебе мама твоего парня делает подарки?"

Дочь отвечает:

"Нет. А почему она должна делать?"

Бабушка: "Как почему? Ты же приносишь свою п.... каждый день для их сына. Они же понимают, что ему нужен секс и они должны быть тебе очень благодарны и делать хорошие подарки. Иначе сыну бы нужно было искать проституток на улице."

А это, на мой взгляд - что-то типа.. ну, нет, не то, чтоб зависти..

Ну, понимает она, что в ее жизни не будет больше мужчин. Никогда. Да и вообще - уже ничего не будет.

Старики иногда пошлят на тему секса. Дань памяти, что ли.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Это в принципе её личное право, так сказать дочери.

Но у дочери, которой уже 50 лет, тоже есть право на ответ.

Какой, как Вы думаете?

 

 

У меня и у сестры все бывает по одному сценарию. Ответ одинаковый : "Сволочь! Ты когда перестанешь кровь пить!". Затем хлопанье дверьми.

И вот на этом месте у меня ( да наверное и у сестры) возникает чувство вины. Сорвалась, не сдержалась. Опустилась до оскорблений. Мама почти никогда не оскорбляет. Может употребить такие слова как "никудышняя, никчемная". И все это таким спокойным голосом, со вздохом сожаления. И вот когда она дождется этого взрыва, тогда она ехидно улыбнется, вздохнет и я четко понимаю, что она получила какое-то внутреннее удовлетворение. Ее обругали! Оскорбили! А сама ухмыляется.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В любом диалоге с ней я проигрываю,

Видимо Ваши проигрыши доставляют Вам неприятности :( . Напишите какие.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
У меня и у сестры все бывает по одному сценарию. Ответ одинаковый : "Сволочь! Ты когда перестанешь кровь пить!". Затем хлопанье дверьми.

И вот на этом месте у меня ( да наверное и у сестры) возникает чувство вины. Сорвалась, не сдержалась. Опустилась до оскорблений. Мама почти никогда не оскорбляет. Может употребить такие слова как "никудышняя, никчемная". И все это таким спокойным голосом, со вздохом сожаления. И вот когда она дождется этого взрыва, тогда она ехидно улыбнется, вздохнет и я четко понимаю, что она получила какое-то внутреннее удовлетворение. Ее обругали! Оскорбили! А сама ухмыляется.

А ведь и у мамы - свой "сценарий!. Понимаете?

Как говорят психотерапевты, нужно преодолеть выученное реагирование.

Сначала нужно как бы.."встать около ситуации".

А закончится - или "разрывом" или таки преодолением этого самого реагирования.

А вот это самое Ваше и сестры "долженствование" маме, скорее всего, мамой же и заложено, в своё время.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Мне очень нравится вот этот рассказ.

Может, и не совсем к месту. Но вот навеяло. И с удовольствием делюсь.

 

-----------

 

Людмила Улицкая

Пиковая Дама

 

Наташе

 

Разница в возрасте Мур и Анны Федоровны составляла стремительно уменьшающуюся величину. Неизвестно почему — то ли колесики в мировом часовом механизме поистерлись, то ли зубчики съелись, — только время стало катиться ускоренно, то и дело впадая в мерцательную аритмию, и так получилось, что по ходу движения этого ущербного времени, тридцать лет — если поместить их между шестьюдесятью и девяноста — уже почти ничего не значили. Анна Федоровна только замечала, что быстрые дела делаются все медленнее, но зато и на сон стало уходить меньше времени.

 

Проснулась она рано, если не сказать среди ночи, — четырех еще не было — от дурного сна. Взрослый мужчина, уменьшенный до размера большой куклы, лежал в ящике письменного стола и жаловался: «Мамочка, как же мне здесь плохо…»

 

Это был ее сын, и сердце ее сжалось от горя: ничем она ему помочь не могла…

 

Сына же на самом деле никакого не было, была дочь, и проснулась она в ужасе оттого, что сон был сильнее яви, и в первую минуту после пробуждения она была уверена, что сын-то у нее есть, но она про него совершенно забыла. Потом она зажгла свет, при свете наваждение рассеялось, и она вспомнила, что с вечера ей пришлось долго лазать по ящикам письменного стола в поисках некоторой потерянной бумаги, и от этих поисков и завязался дурацкий сон.

 

Анна Федоровна полежала немного и решила вставать, тем более что бумажку ту она вчера так и не нашла.

 

Теперь бумага отыскалась сразу же. Это был отзыв на диссертацию, который она давала лет десять тому назад, и теперь он вдруг понадобился.

 

Весь дом спал, и это было блаженство, не то дареное, не то краденое. Никто ничего от нее не требовал, нежданно-негаданно образовались свои личные два часа, и она теперь прикидывала, на что их потратит: книжку ли почитает, которую подарил ей давний пациент, знаменитый философ или филолог, то ли письмо напишет в Израиль задушевной подруге.

 

Она прибрала воробьиного цвета волосы и накинула старую кофточку поверх халата. Домашняя одежда ей всегда была не к лицу, в халате она выглядела дачной хозяйкой из пригорода. Считалось, что ей шли костюмы, которые она носила со студенческих лет. Теперь, в сером ли, в синем, она выглядела профессором, что полностью соответствовало действительности.

 

Анна Федоровна сварила себе кофе, раскрыла литературоведческую книжку своего знаменитого пациента, приготовила лист бумаги для письма и поставила рядом с собой синюю вазочку с конфетами, которых себе обыкновенно не позволяла. Она вдохнула с удовольствием запах кофе, но глотнуть не успела: на кухню, поскрипывая колесиками своей ходильной машины, с прямой, как линейка, спиной, явилась Мур.

 

Анна Федоровна нервно проверила пуговицы на кофточке — правильно ли застегнуты. Предугадать, что именно она сделала не так, она все равно никогда не умела. Если кофточка была правильно застегнута, значит, чулки она надела кошмарные, или причесалась не так. А что не так, если она всю жизнь проносила одну и ту же косу, свернутую колбаской на шее. Впрочем, утреннее замечание могло касаться чего угодно: занавески, например, грязные, или сорт кофе отвратительный, пахнет вареной капустой. Удивительна была лишь свежесть, с которой Анна Федоровна реагировала — извинялась, оправдывалась. Иногда даже пыталась опровергнуть замечание, но всегда потом себя ругала. К хорошему это не приводило, Мур только поднимала еще выше свои от природы высоко нарисованные брови, так что они прятались под розово-русой челкой, медленно двигала длинными веками и неодобрительно смотрела на Анну Федоровну глазами цвета пустого зеркала.

 

На этот раз, выкатившись на середину кухни, Мур молчала. Черное кимоно висело пустыми складками, как будто никакого тела под ним не было. Только желтоватые костяные кисти в неснимающихся перстнях да длинная шея с маленькой головой торчали, как у марионетки.

 

Всю жизнь, сколько себя помнит, Анна Федоровна заранее готовилась к общению с матерью. В детстве она замирала перед ее дверью, как пловец перед прыжком в воду. Ставши взрослой, она, как боксер перед встречей с сильнейшим противником, настраивалась не на победу, а на достойное поражение. В это предутреннее время мать захватила ее врасплох, и, не подготовив себя заранее, она впервые увидела ее отстраненно, как будто чужими глазами: перед ней стоял ангел, без пола, без возраста, и почти без плоти. Живая одним духом. Но каков был этот дух, Анна Федоровна знала преотлично. Зажимая в руке новенькую книжку, дух произнес:

 

— Какая глупость понаписана в этих воспоминаниях! Кто мне их подсунул? В шестнадцатом году мы еще жили с отцом в Париже. Я была девчонка. Диадему Каспари мне подарил в двадцать втором, я тогда была за ним замужем, а проиграла я ее в двадцать четвертом в Тифлисе. И никакого Каспари уже тогда не было, я была уже с Михаилом. Он был великий музыкант, — она хихикнула тонко и многозначительно, и Анна Федоровна поежилась, потому что дальше шла обыкновенная площадная лексика, и матери доставляло удовольствие именно это поеживание. — А вот вые…ть он никого толком не мог, — Мур нежно засмеялась, — с херакой у него обстояло из рук вон плохо. Там, в Тифлисе, я проиграла эту диадему в карты, а портрет, который Бакст писал, там диадема совершенно другая, какая-то ерунда, театральный реквизит.

 

Это была лучшая страница ее воспоминаний — ее знаменитые любовники. Имя им было легион. Немало бумаги было измарано в честь ее бледных локонов и неизреченных тайн души лучшими перьями, а по ее портретам, хранящимся в музеях и частных собраниях, можно было бы изучать художественные течения начала века.

 

Тайна в ней, должно быть, действительно была, не одни только любовники млели над ней. Анна Федоровна, единственная дочь Мур, дитя ее редкой добродетельной причуды, всю жизнь билась над этой загадкой. Отчего ей была дана власть над отцом, младшими сестрами, мужчинами и женщинами и даже над теми неопределенными существами, находящимися в узком и мучительном зазоре между полами? Кроме обыкновенных мужчин с самыми простодушными намерениями в нее постоянно влюблялись феминизированные гомосексуалисты и сбившиеся со скучной женской дороги решительные лесбиянки. Ответа на этот вопрос Анна Федоровна найти не могла, но, подчиняясь неведомой силе, неслась выполнять очередную материнскую прихоть. А Мур, как беременной женщине, постоянно хотелось чего-то неизвестного, неопределенного — словом, поди туда, незнамо куда, и принеси то, незнамо что.

 

Люди, оказывавшие хоть какое-то сопротивление ее нечеловеческому обаянию, просто исчезали из виду: давно всеми забытый муж Анны Федоровны, муж внучки Кати и вся родня последнего мужа Мур… Их как бы и не было.

 

— У тебя кофе, — положив лживый томик перед Анной Федоровной, повела тонким носом Мур.

 

Пахло приятно, но ей всегда хотелось чего-то другого:

 

— Я бы выпила чашечку шоколада.

 

— Какао? — Анна Федоровна с готовностью встала из-за стола, не успев даже посожалеть о неудавшемся мелком празднике.

 

— Почему какао? Это гадость какая-то, ваше какао. Неужели нельзя просто чашечку шоколада?

 

— Кажется, шоколада нет.

 

Не было в доме шоколада. То есть был, конечно, — горы шоколадных конфет в огромных коробках, преподнесенных пациентами. Но ни порошка, ни плиточного шоколада не было.

 

— Пошли Катю или Леночку. Как это, чтобы в доме не было шоколаду?! — возмутилась Мур.

 

— Сейчас четыре часа утра, — попыталась защититься Анна Федоровна. Но тут же всплеснула руками: — Есть же, Господи, есть!

 

Она вытащила из буфета непочатую коробку, торопливо вспорола хрусткий целлофан, высыпала горсть конфет и столовым ножом стала отделять толстенькие подошвы конфет от никчемной начинки. Мур, пришедшая было в боевое настроение, при виде такой находчивости сразу же угасла:

 

— Так принеси ко мне в комнату…

 

Осторожно обернув руку толстой держалкой, Анна Федоровна грела молоко в маленьком ковшике. Руки она берегла, как певица горло. Было что беречь: неширокая кисть с толстыми длинными пальцами, с овально подстриженными ногтями в йодистой окантовке. Каждый день запускала она вооруженные манипулятором руки в самое сердце глаза, осторожно обходила волокна натягивающихся мышц, мелкие сосуды, циннову связку, опасный шлеммов канал, пробиралась через многие оболочки к десятислойной сетчатке, и этими грубоватыми пальцами латала, штопала, подклеивала тончайшее из мировых чудес…

 

Золоченой маминой ложечкой она снимала тонкую молочную пенку с густого шоколада, когда раздался звон колокольчика: Мур подзывала к себе. Поставив розовую чашку на поднос, Анна Федоровна вошла к матери. Та уже сидела перед ломберным столиком в позе любительницы абсента. Бронзовый колокольчик, уткнувшись лепестковым лицом в линялое сукно, стоял перед ней.

 

— Дай мне, пожалуйста, просто молока, безо всякого твоего шоколада.

 

«Раз, два, три, четыре… десять», — отсчитала привычно Анна Федоровна.

 

— Знаешь, Мур, последнее молоко ушло в этот шоколад…

 

— Пусть Катя или Леночка сбегают.

 

«Раз, два, три, четыре… десять».

 

— Сейчас половина пятого утра. Магазин еще закрыт.

 

Мур удовлетворенно вздохнула. Узкие брови дрогнули. Анна Федоровна приготовилась ловить чашку. Подсохшая губа с глубокой выемкой, излучающая множество мелких морщинок, растянулась в насмешливой улыбке:

 

— А стакан простой воды я могу получить в этом доме?

 

— Конечно, конечно, — заторопилась Анна Федоровна. Утренний скандал, кажется, не состоялся. Или отложился. «Стареет, бедняжка», — отметила про себя Анна Федоровна.

 

Была среда. Поликлинический прием с двенадцати. Кате сегодня можно дать выспаться. Внуки по средам на самообслуживании: семнадцатилетняя Леночка перед институтом отводит маленького Гришу в гимназию. Заберет его Катя, но вернуться домой надо не позже половины шестого: с шести Катя работает, преподает английский в вечерней школе. Обед есть. До ухода надо молока купить. Звон колокольчика.

 

«Раз, два, три, четыре… десять».

 

— Да, Мур.

 

Тонкая рука держит металлические очочки на весу изящно, как лорнетку.

 

— Я вспомнила, тут по телевизору, фирма Ореаль. Очень красивая девушка рекомендовала крем для сухой кожи. Ореаль. Кажется, это старая фирма. Да, да, Лилечка заказывала эти духи в Париже. Она хотела литровую бутыль, но ее бедный любовник прислал маленький флакончик, большой он не осилил. Но скандал был большой. А мне Маецкий привез литровую. Ах, что я говорю, то были Лориган Коти, а никакой не Ореаль.

 

Это было новое бедствие — Мур оказалась исключительно податлива на рекламу. Ей нужно было все: новый крем, новую зубную щетку или новую суперкастрюлю.

 

— Присядь, присядь, — благодушно указала Мур на круглый табурет от пианино.

 

Анна Федоровна присела. Она знала все круги, восьмерки и петли, наподобие тех, что в Гришиной железной дороге, по которым скользят паровозики старых мыслей, делая остановки и перекидки в заранее известных местах ее великой биографии. Теперь она включалась на духах. Далее шла подружка и соперница Лилечка. Маецкий, которого она у Лилечки увела. Известный режиссер. Съемка в кино, которая ее прославила. Развод. Парашютный спорт — никто и вообразить не мог, что она на это способна. Далее авиатор, испытатель, красавец. Разбился через полгода, оставив лучшие воспоминания. Потом архитектор, очень знаменитый, ездили в Берлин, произвела фурор. Нет, ни в ЧК, ни в НКВД, глупости, нигде никогда не служила, спала — да. И с удовольствием! Там были, были мужчины. А вы с Катькой — чулки меховые, жопы шершавые…

 

Сорок лет тому назад Анне Федоровне хотелось ее ударить стулом. Тридцать — вцепиться в волосы. А теперь она с душевной тошнотой и брезгливостью пропускала мимо ушей хвастливые монологи и с грустью думала о том, что утро, столь много обещавшее, у нее пропало.

 

Зазвонил телефон. Вероятно, из отделения. Что-то стряслось, иначе бы не позвонили так рано. Она поспешно сняла трубку:

 

— Да, да! Я! Не понимаю… Из Йоханнесбурга? — Как не узнала сразу этот голос, довольно высокий, но вовсе не бабий, со скользящим «р» и с длинными паузами между словами, как бывает у излечившихся заик. Подбирает слова. Тридцать лет.

 

Сначала все нахлынуло к голове, и стало жарко, а через секунду прошиб пот и дикая слабость.

 

— Да, да, узнала.

 

Нелепый вопрос «как поживаешь?» через столько лет.

 

— Да, можно. Да, не возражаю. До свиданья. — Положила трубку. Даже от руки кровь отхлынула, ослабли и промялись подушечки пальцев, как после большой стирки.

 

— Кто звонил?

 

— Марек.

 

Надо было встать и уйти, но сил не было.

 

— Кто?

 

— Муж мой.

 

— Скажи пожалуйста, он еще жив! Сколько же ему лет?

 

— Он на пять лет меня моложе, — сухо ответила Анна Федоровна.

 

— Так что ему от нас надо?

 

— Ничего. Хочет повидать меня и Катю.

 

— Ничтожество, полное ничтожество. Не понимаю, как ты могла с ним…

 

— У него клиника в Йоханнесбурге, — попыталась перевести стрелку Анна Федоровна, и ей это удалось. Мур оживилась:

 

— Хирург? Забавно! Хирургом был твой отец. Я попала в автомобильную катастрофу на Кавказе. Если бы не он, я бы потеряла ногу. Он сделал блестящую операцию. — Мур хихикнула: — Я его соблазнила, будучи в гипсе…

 

Самое удивительное, что подробности были неисчерпаемы, — про то, что Мур вышла замуж на пари и выиграла бриллиантовую брошь у знаменитой подруги, Анна Федоровна давно знала, про гипс услышала впервые и прониклась вдруг недобрым чувством к давно умершему отцу, которого в детстве горячо любила. Он был на двадцать лет старше матери, последний, если не считать самой Анны Федоровны, представитель медицинской немецкой семьи, преданный своей профессии до степени, не совместимой с жизнью. Но хранил его случай. Когда-то в молодости, будучи врачом в уездном городе, он сделал трепанацию черепа молодому рабочему, погибавшему от гнойного воспаления среднего уха. При новой власти рабочий вознесся до самых неправдоподобных высот, но доктор Шторх, совершенно о нем забывший, не выветрился из памяти благодарного пациента, и тот дал ему своего рода охранную грамоту. Во всяком случае, служба его военным врачом в царской и впоследствии в Добровольческой армии не помешала ему умереть в своей постели честной и тяжелой смертью от рака.

 

— Скажи, пожалуйста, а этот Йоханнесбург в Германии?

 

Кому-то могло показаться, что мысли у старушки скачут, как голодные блохи, но Анна Федоровна знала об удивительной материнской особенности: она всегда думала о нескольких вещах одновременно, как будто плела пряжу из нескольких нитей.

 

— Нет. Это в Африке. Южно-Африканская Республика.

 

— Скажи пожалуйста, англо-бурская война, помню, помню… забавно. Так не забудь купить мне крем, — и провела слабыми пальцами по расплывающейся, как старый абрикос, коже.

 

В прежние времена Мур интересовалась событиями и людьми как декорацией собственной жизни и статистами ее пьесы, но с годами все второстепенное линяло и в центре пустой сцены оставалась она одна и ее разнообразные желания.

 

— А что на завтрак? — Левая бровь слегка поднялась.

 

Завтрак, обед и ужин не относились к второстепенному. Еду следовало подавать в строго определенном часу. Полный прибор с подставкой для ножа, салфетка в кольце. Но все чаще она брала в руки вилку и тут же роняла ее рядом с тарелкой.

 

— Не хочется, — с раздражением и обидой выговаривала она. — Может, тертое яблоко я съем, или мороженое…

 

Всю жизнь ей нравилось хотеть и получать желаемое, истинная беда ее была в том, что хотение кончилось, и смерть только тем и была страшна, что она означала собой конец желаний.

 

Накануне приезда Марека Катя допоздна убирала квартиру. Квартира была обветшалой, ремонта не делали так давно, что уборка мало что меняла: потолки с пожелтевшими углами и осыпавшейся лепниной, старинная мебель, требующая реставрации, пыльные книги в рассохшихся шкафах. Интеллигентская смесь роскоши и нищенства. Поздним вечером Катя и Анна Федоровна, обе в старых теплых халатах, похожие на поношенные плюшевые игрушки, сели на гобеленовый диванчик, такой же потертый, как и они сами.

 

Анна Федоровна привалилась к подлокотнику, Катя, поджав под себя тонкие ноги, забилась матери под руку, как цыпленок под крыло рыхлой курицы. В Кате, хоть ей было под сорок, действительно было что-то цыплячье; круглые глаза на белесой перистой головке, тонкая шея, длинный нос клювиком. Птичье очарование, птичья бестелесность. Мать и дочь любили друг друга безгранично, но сама любовь препятствовала их близости: более всего они боялись причинить друг другу огорчение. Но поскольку жизнь состояла главным образом из разного рода огорчений, то постоянное умолчание заменяло им и тихую жалобу, и сладкие взаимные утешения, и совместные вслух размышления, и потому чаще всего они говорили о Гришином насморке, Леночкиных экзаменах или о снотворном для Мур. Когда же случалось в их жизни что-то значительное, они только прижимались теснее и еще дольше, чем обычно, молча сидели на кухне перед пустыми чашками.

 

— Перед отъездом он подарил мне микроскоп, маленький, медный, чудо какой хорошенький, — улыбнулась Катя, — а я его сразу же отнесла к Тане Завидоновой, помнишь, во втором классе со мной училась?

 

— Ты мне никогда про микроскоп не рассказывала, — Анна Федоровна, не поднимая глаз, поплотнее укуталась в халат.

 

— Мне казалось, ты расстроишься, если я его домой принесу… А Завидонова мне его так и не вернула. Может, ее отец пропил… Знаешь, я ведь его ужасно любила… А почему вы все-таки развелись?

 

Вопрос был трудный, и ответов на него было слишком много — как по ступеням в подпол спускаться, чем глубже, тем темней.

 

— Мы поженились и сняли комнату в Останкине, у просвирни. Плита у нее всегда была занята, но весь дом был в просфорах. Там ты и родилась. Твоя первая еда была эти просфоры. Мы прожили там четыре года. Мур с сестрами жила. Эва в городе, Беата на даче. Тетя Эва всю жизнь ее обслуживала, блузки крахмалила. Старая дева, тайная католичка, строга была необыкновенно, никому ничего не спускала, а Мур боготворила. Умерла внезапно, ей и шестидесяти не было. И мать меня сразу затребовала. Чужой прислуги не терпела.

 

— А почему ты ей не сказала «нет»? — резко вскинулась Катя.

 

— Да ей было под семьдесят, и диагноз этот поставили… Не могла же я бросить умирающего человека.

 

— Но ведь она же не умерла…

 

— Марек тогда сказал, что она бессмертна, как марксистско-ленинская теория. — Катя хмыкнула:

 

— Остроумно.

 

— О да. Но, как видишь, он ошибся. Мама, слава Богу, даже марксизм пережила. А опухоль инкапсулировалась. Съела часть легкого и замерла. Я ухаживала за ней, тетя Беата за тобой. Она детей не выносила, тебя сразу в Пахру перевезли, только к школе забрали.

 

— А почему отец сюда с тобой не переехал?

 

— Об этом и речи не было. Она его ненавидела. Он так в Останкине и жил до самого отъезда.

 

— А разве тогда выпускали?

 

— Особый случай. Через Польшу. Мать его, коммунистка, бежала из Польши с ним и его старшим братом в Россию, отец остался в Польше и погиб. Семья была большая, многие спаслись, кто-то уехал в Голландию, кто-то в Америку. Я уже не помню, Марек рассказывал. У тебя целая куча родни по всему миру. Да и сам он, видишь, в ЮАР, — вздохнула Анна Федоровна.

 

— А что Мур? — продолжала запоздалое расследование Катя.

 

Анна Федоровна тихо засмеялась:

 

— Она вызвала на завтра маникюршу и велела погладить полосатую блузку.

 

— Да нет, я имею в виду тогда…

 

— Мур запретила мне переписываться. Однажды приехал какой-то израильтянин польского происхождения, привез мне несколько сот долларов и для тебя игрушки, одежки, она узнала и такой скандал мне закатила, что я не знала, куда деваться. Не знаю, чего я больше испугалась. В те времена за доллары просто-напросто сажали. Я этому поляку все вернула и просила Мареку передать, чтоб он нас поберег и ничего бы нам не слал.

 

— Какая все это глупость… — прошептала Катя снисходительно и погладила мать по виску.

 

— Да нет, это жизнь, — вздохнула Анна Федоровна.

 

Но осадок после разговора остался неприятный: Катя, кажется, дала ей понять, что она неправильно живет… Прежде такого она не замечала.

 

После многодневных морозов немного отпустило — начался снегопад, и Замоскворечье на глазах заносило снегом. Из нечеловечески высокого подъезда сталинского дома на мрачном гранитном цоколе вышел пожилой человек в толстенной дубленке и в треухе из двух лисиц сразу. Навстречу ему по широкой лестнице поднимался какой-то сумасшедший в бежевом пиджаке, красном шарфе, перекинутом через плечо, без шапки, в седых заснеженных кудрях.

 

Дверь еще не захлопнулась, и седой ловко обогнул крепко укутанного человека и юркнул в подъезд.

 

Вошедший позвонил в нужную дверь и услышал, как затопали чьи-то шаги прочь от двери, потом ясный женский голос закричал: «Гришка, отдай пластилин!». Затем он услышал легкий звон стекла, раздраженный возглас: «Да откройте же дверь!» — и наконец дверь открылась.

 

За дверью стояла крупная пожилая женщина, в глубине лица которой проклевывалось знакомое зернышко. Возможно, зернышком этим была небольшая лиловатая фасолинка на шеке, которая в давние годы выглядела милой и легкой родинкой. Женщина держала в одной руке отбитое горлышко стеклянной банки и смотрела на него с испугом.

 

В конце коридора, там, где он заворачивал к маленькой комнатке, стояла лужа, а в ней с тряпкой в руках — незнакомая девушка, приходящаяся вошедшему даже не дочкой, а внучкой. Была она очень высокой, нескладной, с узкими плечами и круглыми глазами. Из дальней комнаты снова раздался крик: «Гришка, отдай пластилин!»

 

Гость вкатил за собой чемоданчик на колесах и остановился. Анна Федоровна, отсасывая кровь из порезанного пальца, сказала ему буднично:

 

— Здравствуй, Марек!

 

Он обхватил ее за плечи:

 

— Анеля, можно с ума сойти! Весь мир изменился, все другое, только этот дом все тот же.

 

Из дальней комнаты вышла Катя с упирающимся Гришей.

 

— Катушка! — ахнул вошедший.

 

Это было давно забытое детское имя Кати, данное ей в те далекие времена, когда она была толстеньким младенцем.

 

Катя, глядя в его моложавое загорелое лицо, гораздо более красивое, чем казалось ей по памяти, вспомнила, как сильно его любила, как стеснялась этой любви и скрывала ее от матери, боясь причинить ей боль. А теперь вдруг оказалось, что в глубине сердца эта любовь не забылась, и Катя смутилась и покраснела:

 

— Вот мои дети, Гриша и Леночка.

 

И тут он заметил, что у Кати немолодое морщинистое личико и ручки, сложенные лодочкой под подбородком, тоже уже немолодые. И он не успел еще разглядеть своих новообретенных внуков, как медленно открылась дверь в глубине квартиры и в дверном проеме, тонко позвякивая металлическими планками ходунков, появилась Мур.

 

— Пиковая Дама, — прошептал гость в величайшем изумлении. — Можно сойти с ума!

 

Он почему-то весело засмеялся, кинулся целовать ей руку, а она, подав великосветским движением сушеную кисть, стояла перед ним, хрупкая и величественная, как будто именно к ней и приехал этот нарядный господин, заграничная штучка. Своей наманикюренной ручкой отвела великосветская старушка всеобщую неловкость, и всем членам семьи стало совершенно ясно, как надо себя вести в этой нештатной ситуации.

 

— Ты чудесно выглядишь, Марек, — любезно заметила она. — Годы идут тебе на пользу.

 

Марек, не выпуская ее спасительной ручки, застрекотал по-польски.

 

…Так случилось, что это был язык их детства, урожденной панны Чарнецкой, родившейся в одном из полуготических узких домов Старого Мяста, и внука аптекаря с Крохмальной, всему миру известной по разным причинам еврейской улицы Варшавы.

 

Катя переглянулась с матерью: и здесь Мур завладела вниманием прежде дочери, прежде внуков.

 

— Ты можешь зайти ко мне в комнату, — милостиво пригласила она Марека, как будто забыв, как сильно он не нравился ей тридцать лет тому назад. Но тут произошло нечто неожиданное.

 

— Благодарю вас, мадам. У меня всего полтора часа времени сегодня, и я хочу провести его с детьми. Я зайду к вам завтра, а сейчас, разрешите, я провожу вас в вашу комнату.

 

Она не успела возразить, как он решительно и весело развернул ее карету вместе с ней и ввез в будуар.

 

— У вас по-прежнему элегантно. Разрешите посадить вас в кресло? — предложил он тоном, в котором не было и намека на какую-то иную возможность.

 

Анна Федоровна, Катя и Леночка стояли в дверях наподобие живой картины, ожидая визга, вопля, битых чашек. Но ничего этого не последовало: Мур кротко опустилась в кресло. Он нагнулся, потрогал ее узкую стопу, всунутую в сухой туфелек из старой синей кожи, и сказал довольно строгим голосом:

 

— Ну нет, такую обувь вам совершенно нельзя носить. Я пришлю вам туфли, в которых вам будет отлично. Специальная фирма. Только пусть девочки снимут мерку.

 

Он оставил ее одну, прикрыл за собой дверь, и Анна Федоровна спросила его в совершеннейшем изумлении:

 

— Как ты можешь с ней так разговаривать?

 

Он небрежно махнул рукой:

 

— Опыт. У меня в клинике восемьдесят процентов пациентов старше восьмидесяти, все богатые и капризные. Пять лет учился с ними ладить. А матушка твоя — настоящая Пиковая Дама. Пушкин с нее писал. Ладно. Пойдем-ка, Гриша, посмотрим, что там в чемодане лежит.

 

И Гриша, немедленно забыв про пластилин, которым он только что так ловко залепил сток в раковине, потянул за собой ладный чемоданчик многообещающего вида.

 

Анна Федоровна стояла возле накрытого стола. Все происходящее как будто не имело к ней никакого отношения. Даже верная Катя не сводила глаз с загорелого лица Марека, и улыбка Катина показалась Анне Федоровне расслабленной и глуповатой.

 

«Как хорошо, — думала она, — что не покрасила волосы из того темного флакончика, который купила позавчера, он бы вообразил, что я для него моложусь. Но все-таки нехорошо, что я так распустилась, вот он уедет, и я покрашу».

 

Он оглянулся в ее сторону, сделал знакомый жест кистью руки, как будто играл в пинг-понг, — и Анна Федоровна вспомнила, как он ловко играл в пинг-понг, входивший в моду во времена их жениховства.

 

Легко и свободно он разговаривал с детьми. Катю он держал за плечо, не отпуская, и она млела под рукой, как корова.

 

«Именно как корова», — подумала Анна Федоровна.

 

Подарки были отличные — радиотелефон, фотоаппарат, какие-то технические штучки. Он вынул из внутреннего кармана своего ворсистого пиджака альбомчик с фотографиями, показал свой дом в Йоханнесбурге, клинику и еще один красивый двухэтажный дом на берегу моря, который он называл дачей.

 

Потом он посмотрел на часы, потрепал Гришу по затылку и спросил, когда он может прийти завтра. Он провел у них в доме действительно всего полтора часа.

 

— Мне бы хотелось пораньше. Можно? — он обратился к Анне Федоровне, и ей показалось, что он немного ее боится.

 

— Ты без пальто? — восхитился Гриша.

 

— Вообще-то куртка у меня в гостинице есть, да зачем она? Меня машина внизу ждет.

 

Дети смотрели на него с таким восхищением, что Анна Федоровна немного расстроилась и тут же сама устыдилась: все, в конце концов, так понятно, он всегда был обаятельным, а к старости стал еще и красивым… Но в душе у нее ныло от смутной горечи и недоумения.

 

Как это часто бывает, семейная традиция безотцовщины в каждом следующем поколении усиливалась. Собственно говоря, последним мужчиной отцом в их семье был старый Чарнецкий, потомок лютого польского воеводы, нежнейший родитель трех красавиц: Марии, Эвелины и Беаты.

 

Сама Анна Федоровна осталась сначала без матери, когда Мур бросила доктора Шторха по мгновенному вдохновению, выйдя однажды из дому и как бы забыв вернуться. Через несколько дней она прислала за вещами первой необходимости, среди которых не значилась полуторагодовалая дочка. Новое замужество Мур было еще неокончательным, но уже в правильном направлении. Чутье подсказало ей, что время декадентских поэтов и неуправляемых героев закончилось. Первая проба Мур в области новой литературы была не самая удачная, зато последующие в конце концов увенчались успехом: образовался у нее настоящий советский классик, гений лицемерия в аскетической оболочке и с самыми нуворишскими страстями в душе. Показывая коллекцию фарфора, свежекупленного Борисова-Мусатова или эскиз Врубеля, он обаятельно разводил руками и говорил:

 

— Это все Муркины причуды. Взял бабу-то из благородных, теперь отдуваться приходится…

 

Последний брак был отличный, и маленькая Анна пребывала с родным отцом — до поры до времени о ней не вспоминали. Мур снова вошла в большую литературу, у нее был роман с главным драматургом, с очень заметным режиссером и несколько легких связей на хорошо оборудованном для этого фоне первоклассных южных санаториев. Построился, наконец, солидный дом в Замоскворечье, где квартиры выдавали не из плебейского счета на метродуши, а в соответствии с истинным масштабом писательской души. Но и здесь были какие-то бюрократические ограничения, пришлось прописать к себе обеих сестер, и решено было забрать девочку. К тому же Мур обнаружила, что принадлежащий ей классик неплатоническим оком взирает на пышных подавальщиц и молоденьких горничных, и решила, что пришла пора укрепить семью, дав возможность классику проявить себя в качестве родителя уже подросшей девочки.

 

Мур забрала у престарелого хирурга семилетнюю дочку.

 

Обожавшая отца девочка была перевезена из сладостно-ленивой Одессы в чопорную, только что полученную московскую квартиру и постепенно забывала отца, общаться с которым ей было теперь запрещено. По настоянию Мур девочке поменяли птичью немецкую фамилию на всесоюзно известную, велели звать толстого лысака «папой» и оставили на попечении второй тетки, пребывающей круглогодично на писательской даче. Через несколько лет наступили военные времена, эвакуация в Куйбышев, от которого остался во всю жизнь незабытый ужас холода, возвращение в Москву в жарком правительственном вагоне и счастливая встреча с Москвой, именно в эти первые после возвращения месяцы ставшей для нее родным городом. Своего отца она так никогда больше и не видела и только смутно догадывалась о своем глубиннейшем с ним сходстве.

 

Дочь Анны Федоровны Катя сохранила о своем отце еще более смутные воспоминания. Это были обрывчатые, но крупным планом заснятые картинки: вот она, больная, с завязанными ушами, а отец приносит ей прямо в постель щенка… вот она стоит на крыльце и наблюдает, как он выуживает из колодца с помощью длинной палки с крюком на конце утопленное ведро… вот они выходят из деревянного домика с горько-дымным запахом, идут по заснеженной дороге в огромный царский дворец, где большие окна от пола до потолка, изразцовые печи, картины на стенах и пахнет летом и лесом…

 

Приезды отца в Пахру, где Катя, как в свое время и ее мать, жила до школы, почему-то почти не запомнились. Сохранилось лишь одно яркое воспоминание: она, Катя, в пятнистой кошачьей шубе и меховой шапке идет по узкой тропинке к остановке автобуса, держась одной рукой за тетю Беату, другой — за отца. Автобус уже стоит на остановке, и она страшно боится, что он опоздает, не успеет в него влезть, и, вырвав свою руку, она кричит ему:

 

— Беги, беги скорей!

 

В том же году он и выполнил Катину рекомендацию.

 

Удивительно даже, на какую глубину была похоронена детская любовь: многие годы Катя совсем не вспоминала ни о нем, ни о честной немецкой вещице, пригодной для изучения клеток кожицы лука и лапок блохи…

 

Катина ранняя дочка Леночка и вовсе не помнила своего отца. Катя развелась с мужем через год после рождения Леночки. Алиментов она никогда от него не получала и только слышала от общих знакомых, что он жив.

 

Семья, до рождения Гриши, состояла из четырех женщин, но полное отсутствие мужчин никого, кроме Мур, не беспокоило. Мур, привычно рассматривавшая свою дочь Анну как существо бесполое, бесцветное и годное только на торопливое ведение домашнего хозяйства, недоумевала, отчего ее внучка Катя так скучно живет. Удивительный для Мур факт: откуда дети берутся при такой полнейшей женской бездарности? Ну прямо как животные: е…ся исключительно для размножения…

 

Мур была относительно Кати глубоко неправа. У нее была на редкость удачная несчастная любовь, ради которой она и оставила своего первого невнятного мужа, и с предметом своей великой любви она изрядно мытарилась, родила от него Гришку и уже тринадцатый год бегала к своему совестливому любовнику на редкие свидания и откладывала с года на год момент настоящего, неодностороннего знакомства сына с тайным отцом. Семья — это святое, утверждал он, и Катя не могла с ним не соглашаться.

 

Безотцовщина, таким образом, стала в их семье явлением глубоко наследственным, в трех поколениях прочно утвердившимся. В голову ни Анне Федоровне, ни Кате, ни даже входящей в возраст Леночке не пришло бы в этот дом, целиком и полностью принадлежащий Мур, привести даже самого скромного, самого незначительного мужчину. Такого права Мур, полная великолепного пренебрежения к своим женским потомкам, за ними не оставляла. Анна Федоровна и Катя вполне смирились и с духом безотцовщины, и с женским одиночеством, а Леночка, девочка инфантильная как раз в той области, где с великой полнотой проявилась одаренность ее прабабушки, вообще об этом не задумывалась.

 

Тем острее почувствовала Анна Федоровна, как весь дом сошел с ума после первого же прихода Марека. Не только восьмилетний Гришка, но и дылда Леночка, в ту зиму почти уже дотянувшаяся до метра восьмидесяти, и сама Катя выбегали на звонок Марека с такой восторженной прытью, как будто за дверью стоял по меньшей мере Дед Мороз. Марек и держал эту безвкусную красно-белую ноту: над африканским загаром дымились ярко-белые кудрявые волосы, а вместо пошлого красного халата с белым ватным воротником был закинут вокруг шеи шерстяной шарф глубокого кровяного цвета и того высочайшего качества, которое материальные ценности почти превращают в духовные. Как и полагалось Деду Морозу, он был весел, румян и невероятно щедр на всякие угощения и подарки, а еще больше на обещания. Даже Мур проявляла к нему неумеренный интерес.

 

Давно не испытанное чувство личного унижения мучило Анну Федоровну. Марек, три дня тому назад вообще не знавший о существовании Гриши и Леночки, сегодня играл в их жизни такую роль: Леночка только о том и говорит, куда ей выехать на учебу, в Англию или в Америку, а Гриша бредит каким-то греческим островом, где у Марека дача — двухэтажная вилла, прислонившаяся спиной к розоватой скале и глядящая в маленькую бухту с белой яхтой, пришпиленной посредине залива, как костяная брошка на синем шелке… Гриша распотрошил альбомчик с Марековыми фотографиями, и цветные оттиски чужой нереальной жизни валялись по всей квартире, даже у Мур. Но, самое обидное, Катя ходила с дураковатой улыбочкой и даже немного подмурлыкивала, в точности как ее бабушка… Ко всему прочему совестливая Анна Федоровна мучилась еще и тем, что носит в себе такие низменные чувства и не может с ними справиться.

 

На работе у Анны Федоровны тоже было неприятное происшествие. Один из самых тяжелых пациентов последнего времени, поступивший не планово, а по травме, молодой милиционер, был прооперирован на редкость удачно, и с определенностью можно было сказать, что по крайней мере один глаз спасен. И на днях он перетащил в холле телевизор из одного угла в другой, и вся ювелирная работа пошла насмарку, возникли новые разрывы на сетчатке, и теперь было совершенно неясно, сможет ли она снова спасти глаз этому дураку…

 

В Москву Марек приехал по делам. Все дело его сводилось к одной-единственной встрече с медицинскими чиновниками, и назначена она была именно на первый вечер его пребывания. Речь шла о каком-то специальном оборудовании для послеоперационного ухода за больными, к производству которого он имел отношение. Как сам он сказал позднее, переговоры эти были для него предлогом, чтобы повидать дочь. Ту первую попытку наладить связь с бывшим семейством он не возобновлял все эти годы: он имел слишком большой опыт общения с советской властью и в ее русском, и в польском варианте.

 

От этой поездки он ожидал чего угодно, но никак не рассчитывал встретить таких простодушных и трогательных детей, собственно, его семью, которая прекрасно без него обходилась и знать про него ничего не знала.

 

Даже старая грымза вызвала в нем тень нежности и интереса. В этот день он провел с ней несколько часов: так случилось, что Гриша пошел скакать на очередную елку к однокласснику, а Леночка отправилась заваливать очередной зачет.

 

Марек, хитрая бестия, задал Мур очень удачный вопрос — о сталинской премии, некогда полученной классиком. И Мур пустилась в приятные воспоминания. Последний успех мужа совпал с новым взлетом Мур — целой обоймой ярких успехов на смежной ниве: бурный роман с тайным генералом, держащим весь литературный процесс в своем волосатом кулаке, шашни с мужниным секретарем, с мужем любимой подруги, каким-то биологическим академиком, и еще, и еще, и свидетельницей всему — насупленная дочь Анна с пуританской тоской в душе и с глубоким отчаянием, испытываемым из-за невозможности любить и неспособности не любить эту тонкую, нечеловечески красивую, всегда театрально разодетую женшину, которая приходится родной матерью.

 

Рассказывала Мур разбросанно, избирательно, сыпала именами и деталями, но картина перед Мареком рисовалась с полной отчетливостью. К тому же многое он знал от Анны…

 

Пережив воспеваемого вождя совсем ненадолго, в очередной и последний раз продемонстрировав завистливым коллегам гениальную предусмотрительность, своевременно умер классик. Его положили под тяжелым серым камнем на Новодевичьем кладбище, и жизнь Мур на некоторое время поскучнела. Денег, впрочем, было немерено, и они все притекали рекой — авторские, постановочные, потиражные. Другая бы жила себе спокойно, но Мур что-то заволновалась, романы наскучили, опреснели, желания потеряли прежнюю упругость, между пятьюдесятью и шестьюдесятью оказались скучные годы. Потом она объясняла это климаксом. Но климакс благополучно завершился. Мур сделала две небольшие, по тем временам редкостные операции, подруга Верочка, знаменитая киноартистка, дала своего доктора, — и пошло некоторое освежение. Разумеется, роман. Ослепительный, невиданный, с молодым актером. Сорок лет разницы. Все рекорды побиты, все простыни смяты, подруги в богадельнях и больницах, некоторые дотягивают последние годы ссылки, а она, живая, острогрудая, с маленькой попкой и отремонтированной шеей принимает красивого цыганистого мальчика, юная жена которого беснуется в парадном. Москва гудит, жизнь идет…

 

И здесь произошел сбой. Неправдоподобно быстро спился мальчик-актер, посыпались одна за другой подруги, дочь Анна ушла из дома, вышла замуж за тощенького студента, еврея, — как этого Мур с детства не любила. То есть пусть, конечно, живут, не в газовые же камеры, но ведь и не замуж…

 

«Интересно, очень интересно, за кого она меня принимает?» — думал Марек, но никаких вопросов не задавал. Внимательно слушал.

 

…Бывшие любовники все поумирали один за другим, и генералы, и штатские. И досаднее всего — сестра Эва, на десять лет моложе, верная, преданная… Пришлось Анну вернуть в дом, вскоре и Катю поселили. Не успела оглянуться, полон дом детей, ничтожная жизнь, без веселья, без интересов…

 

Зайдя в комнату к матери, чтобы убрать чайные чашки, Анна Федоровна отметила про себя, что у Мур такой же счастливый вид, что и у детей, и, сверх того, она находится в состоянии полной боевой готовности: голос на октаву ниже, чем обычно, мурлыкающий, глаза как будто на два размера шире, спина прямей, если это только возможно. Тигрица на охоте — так называла Анна Федоровна мать в такие минуты. Марек же сидел с туманной улыбкой.

 

Шел последний вечер семейного экстаза, в котором Анна Федоровна старалась принимать наименьшее участие. Гриша висел на Мареке и время от времени отлипал, но только для того, чтобы, разбежавшись, повыше на него вскочить и поплотнее к нему прижаться. Леночка полным ходом шла к провалу сессии, но занятия в эти решающие дни она забросила, тенью ходила за новеньким дедом. Поскольку заманчивая Англия отбила аппетит к отечественной науке, она не испытывала ни малейшего беспокойства по поводу завтрашнего экзамена. На Катю Анна Федоровна старалась не смотреть: выражение лица было невыносимым.

 

В двенадцатом часу Марек, простившись со всеми, зашел к Мур. Придерживая ступнями теплую грелку, она смотрела телевизор и ела шоколад. Это был один из основополагающих принципов: одно удовольствие не должно мешать другому. Что же касается грелки, против которой последние тридцать лет возражала Анна Федоровна, Мур с юных лет привыкла укладываться в подогретую постель даже в тех случаях, когда теплый пузырь был не единственным ее ночным спутником.

 

Почтительно склонившемуся перед ней Мареку она снисходительно протянула узкий листок, исписанный до половины шаткими буквами:

 

— Это тебе, дружочек. Там мне кое-что нужно.

 

Марек не глядя сунул листок в карман:

 

— С большим удовольствием…

 

Он знал, как обращаться со старухами. Он вышел, Анна Федоровна замешкалась, поправляя торчком стоявшие за спиной Мур подушки.

 

Мур, облизнув замазанный шоколадом палец, загадочно улыбнулась и спросила вызывающе:

 

— Ну, теперь ты видишь?

 

— Что? — удивилась Анна Федоровна. — Что я вижу?

 

— Как ко мне относятся мои любовники! — ухмыльнулась Мур.

 

«Первые признаки помрачения», — решила Анна Федоровна.

 

Дети хотели проводить его до гостиницы. Остановился он неподалеку, в бывшем «Балчуге», который преобразился за последние годы во что-то совершенно великолепное, вроде того хрустального моста, который перекидывается по волшебному слову за одну ночь с одного берега на другой.

 

— Нет, будем считать, что уже попрощались, — объявил он неожиданно твердо, и Гриша, привыкший канючить по любому поводу и отканючивать свое, сразу покорился.

 

Марек намотал на шею нестерпимо красный шарф и перецеловал в последний раз детей так естественно, как будто не пять дней тому назад с ними познакомился. Потом он снял с вешалки оплешивевшую на груди шубу Анны Федоровны и сказал своим безапелляционным тоном:

 

— Пройдемся напоследок.

 

Анна Федоровна почему-то покорилась, хотя за минуту до того и не думала выходить с ним на улицу. Слова ни говоря, она впялилась в шубу, накинула оренбургский дареный платок — брала она подарки, если ей их приносили: коробки конфет, книги, конверты с деньгами. Брала и сдержанно благодарила. Но цен за свои операции никогда не назначала, то есть вела она себя в этом отношении точно так, как ее покойный отец. О чем и не догадывалась.

 

На улице он взял ее под руку. Из Лаврушинского переулка они вышли на Ордынку. Было чисто, бело и безлюдно. Редкие прохожие оглядывались на сухощавого иностранца, в одном светлом пиджаке не спеша прогуливающего упакованную в толстую шубу немолодую гражданку, которая никем не могла ему приходиться: для домработницы слишком интеллигентна, для жены стара и дурно одета.

 

— Какой прекрасный город. Он почему-то остался у меня в памяти сумрачным и грязным…

 

— Он разный бывает, — вежливо отозвалась Анна Федоровна.

 

«Зачем ты приехал, — подумала она, — все переворошил, всех встревожил?». Но этого не сказала.

 

— Пойдем куда-нибудь посидим, — предложил он.

 

— Куда? Ночью? — удивилась она.

 

— Полно всяких ночных заведений. Здесь неподалеку чудесный ресторанчик есть, мы вчера с детьми там обедали…

 

— Тебе завтра вставать чуть свет, — уклонилась Анна Федоровна.

 

Марек улетал ранним рейсом, сама она вставала в половине седьмого. Ссылка на завтрашний день успокоила ее. Он уедет, все войдет в колею, кончится это домашнее возбуждение.

 

— Я хочу пригласить детей на лето в Грецию. Ты не возражаешь?

 

— Не возражаю…

 

— Ты ангел, Анеля… И самая большая моя потеря…

 

Анна Федоровна промолчала. Зачем она только вышла с ним! Из многолетней привычки к домашнему подчинению… Надо было отказаться…

 

Он почувствовал ее внутреннее раздражение, схватился тонкой перчаткой за ее пухлые варежки:

 

— Анна, ты думаешь, я ничего не вижу и не понимаю? Опыт эмиграции очень тяжелый, очень. А у меня их было три. С польского на русский, с русского на иврит, последние пятнадцать лет английские… И каждый раз проживаешь все заново, от азбуки… Много всего было. И воевал, и голодал, даже и в тюрьме посидел…

 

Каким он был милым мальчиком, студентом-третьекурсником, нисколько не похожим на крепких самцов, исполняющих бодрый обряд собачьей свадьбы возле ее матери. Она, по аспирантским обязанностям, вела тогда студенческий кружок, и роман их завязался между колбочками и палочками. Долго и тщательно она скрывала ото всех их отношения. Стыдно было, что он такой юный. Но именно его юность, отсутствие в нем агрессивного мяса бессознательным образом ее и привлекали. У него была белая безволосая грудь и слева, возле соска, располагалось созвездие родинок — ковшик Большой Медведицы. Он так и остался единственным мужчиной в ее жизни, но она никогда не пожалела ни о том, что был он единственным, ни о том, что именно он… Но всегда знала, что брак для нее случайность. Лет в шестнадцать она решила, что никогда не выйдет замуж: не было для нее ничего противнее, чем мурлыкающий голос, возбужденный смех и протяжные стоны из материнской спальни… вечный гон, течка, течка… На мгновенье она провалилась в сильнейшее детское ощущение несмываемой грязи секса, когда неловко было смотреть на любую супружескую пару, потому что тут же возникала картинка, как они, потея и стеная, занимаются этой мерзостью… Как прекрасно быть монахиней, в белом, в чистом, без всего этого… Но какое счастье все-таки, что Катя есть…

 

Марек что-то говорил, говорил, но это пролетало мимо, как снег. Но вдруг она очнулась от его запинающихся слов:

 

— …настоящее чудо, как проклятье превращается в благословение. Это чудовище, гений эгоизма, Пиковая Дама, всех уничтожила, всех похоронила… И как ты это несешь? Ты просто святая…

 

— Я? Святая? — Анна Федоровна с ходу остановилась, как будто на столб наткнулась. — Я ее боюсь. И есть долг. И жалость…

 

Он приблизил к ней свое лицо, и видно стало, что он вовсе не так молод, что кожа у него старческая, в мелких острых морщинках и темных старческих веснушках под всесезонным загаром:

 

— Ну чем, чем я могу тебе помочь?

 

Она махнула серой варежкой:

 

— Домой проводи…

 

Звонил Марек из своего Йоханнесбурга так часто, как не звонили приятельницы из Свиблова. Гриша страстно ожидал его звонков, коршуном кидался на телефонную трубку и кричал всем без разбору: «Марек! Это ты?». Леночка занималась только английским и примеривалась на отъезд. В ней вдруг проснулась прежде не свойственная ей деловитость, она толково и придирчиво выбирала себе место для будущей учебы. Даже Катя, всегда спокойная и немного сонная, ждала неопределенных перемен, так или иначе связанных с появлением отца, и, кажется, немного поохладела к своему тайному другу, который, напротив, начал вялые разговоры о возможном его уходе из семьи.

 

Марек с энтузиазмом принялся за выполнение своих рождественских обещаний. Первыми ласточками были совершенно ортопедического вида туфли для Мур. Они были исключительно уродливы и, вероятно, столь же исключительно удобны. Их принес прямо домой чуть ли не секретарь израильского посольства, старинный друг Марека. Мур их даже и не примеряла, только хмыкнула. Туфли были на школьном каблуке и на каких-то стариковских резиночках, а Мур последние семьдесят лет носила только открытые лодочки на изящных, по мере возможностей текущей моды, каблуках.

 

За парой туфель последовала пара маленьких компьютеров, причем размер их находился в обратной пропорции с ценой. Позаботился он также и о компьютерных играх для Гриши. Леночка еще не оправилась от той любительской кинокамеры, которую он оставил ей перед отъездом, еще не успела насладиться тем особым ракурсом мира, который открывается через видоискатель, а новый подарок уже подгонял ее, требовал скорее научиться всему тому, что с его волшебной помощью можно было делать.

 

Наконец, через шесть недель после отъезда Марека, пришло приглашение из Фессалоник, подписанное некоей Евангелией Даула, приходившейся близкой подругой Марековой жене, о которой только и было известно, что у нее есть подруга-гречанка, которая и пришлет приглашение…

 

Приглашение было составлено таким образом, что они могли ехать в любое время с июня по сентябрь.

 

Гриша, восхищенный до седьмого неба одним видом конверта с прямоугольным окошечком, носился с ним по квартире, пока не натолкнулся на Мур, направлявшуюся на кухню в своем металлическом снаряде. Он сунул ей в лицо конверт:

 

— Смотри, Мур, мы едем в Грецию, на остров Серифос! Нас Марек пригласил!

 

— Глупости какие! — фыркнула Мур, которая никогда никаких скидок на возраст не делала. — Никуда вы не поедете.

 

— А вот поедем, поедем! — подскакивая от возбуждения, кричал Гриша.

 

И тогда Мур оторвала руку от поручня своих ходунков и протянула восьмилетнему правнуку под нос великолепную фигу с сильно торчащим вперед ярко-красным ногтем большого пальца. Второй рукой она ловко выхватила приглашение из рук опешившего мальчишки, не ожидавшего такого дерзкого нападения. Опершись локтями о перильца, она скомкала конверт и бросила плотный, как хороший снежок, бумажный ком прямо к входной двери…

 

— Гадина! Гадина! — взвыл Гриша и кинулся к двери.

 

Катя выскочила из комнаты, схватила сына, не понимая, что произошло между сыном и бабушкой. Гриша расправлял какую-то бумажку и продолжал выкрикивать неожиданные слова:

 

— Гадина поганая! Сука гребаная!

 

Приспустив печальные веки, Мур с тихой укоризной обратилась к внучке:

 

— Забери своего выблядка, деточка. Деточка, детей надо воспитывать, — поскрипывая колесиками, поехала на кухню.

 

Катя, еще не догадываясь, что за комок бумаги теребит рыдающий Гриша, уволокла его в комнату, откуда еще долго раздавались всхлипы.

 

В тот день Анна Федоровна пришла с работы усталой более, чем обычно, есть вещи, которые утомляют человека гораздо более, чем сама работа. Привезли очень тяжелую девочку. В детском отделении не было врача соответствующего профиля и квалификации. Девочка была Гришиного возраста, с осколочным ранением. Операция была очень тяжелая.

 

Складывая в футляр прибор для измерения кровяного давления, Анна Федоровна размышляла: откуда у Мур берется энергия? При таком давлении она должна была испытывать сонливость, слабость… А тут агрессивность, острота реакций. Вероятно, вступают какие-то иные механизмы. Да, геронтология…

 

— Да ты меня не слушаешь! О чем ты думаешь? Я против, ты слышишь меня? Я не была в Греции! Никуда они не поедут! — Мур теребила Анну Федоровну за рукав.

 

— Да, да, конечно. Конечно, мамочка.

 

— Что — конечно? Что ты мамкаешь? — взвизгнула Мур.

 

— Все будет, как ты захочешь, — успокаивающим тоном сказала Анна Федоровна.

 

«Нет, дорогая моя, на этот раз — нет», — твердо решила Анна Федоровна. В первый раз в жизни. Слово «нет» еще не было произнесено вслух, но оно уже существовало, уже проклюнулось как слабый росток. Она решила просто поставить мать перед фактом семейного неповиновения, никаких предварительных разговоров по этому поводу не вести. Можно было только догадываться, какую бурю поднимет это прозрачное насекомое, когда выяснится, что дети уехали.

 

К началу июня были готовы иностранные паспорта, получены визы. На двенадцатое июня были заказаны билеты до Афин. На этот же день, в соответствии с тонкой стратегией Анны Федоровны, был назначен переезд на дачу. Продумано было все до мельчайших деталей: утром Катя с детьми уедет в Шереметьево, что не должно вызвать никаких подозрений, поскольку Катя всегда отправлялась на дачу заранее, чтобы подготовить дом к приезду Мур. На двенадцать была вызвана машина для перевозки на дачу Мур и Анны Федоровны. Суматохой переезда Анна Федоровна надеялась смягчить удар, тем более что и дачные сборы удачно маскировали преступный побег. Гриша и Леночка были просто раздуты ожиданием, особенно Гриша. Полугреческий дедушка объявился очень кстати. Все Гришины одноклассники уже побывали за границей, он был чуть ли не единственным, кого не вывозили никуда дальше Красной Пахры. Да и сам дедушка, седой, кудрявый, стоящий на борту белой яхты, был предъявлен всему классу и удачно компенсировал отсутствующего отца.

 

В ночь накануне отъезда Анна Федоровна и Катя почти не спали. Под утро позвонил Марек, сказал, чтоб лишнего барахла не брали, в Греции, как известно, все есть, что он ждет не дождется и встретит в аэропорту.

 

В половине восьмого Мур потребовала кофе. Утренний кофе шел с молоком, а послеобеденный полагался черным. Анна Федоровна помогла Мур одеться и сварила кофе. После чего обнаружила, что молочный пакет в холодильнике пуст. Это была Леночкина безалаберность, она вечно засовывала в холодильник пустые пакеты. Время подходило к восьми. Такси в Шереметьево было заказано на половину девятого.

 

Анна Федоровна, в синем домашнем платье, в шлепанцах на босу ногу выскользнула из дому — побежала на Ордынку за молоком. Это занимало никак не больше десяти минут. Она припустила поначалу легкой рысью, но вдруг замедлилась — утро было необыкновенным: дымчатый, чуть голубоватый свет, небо переливчатое, как радужная оболочка огромного, самого синего глаза, и чистейшая зелень прибранного скверика возле уютной округлой церкви Всех Скорбящих, куда Анна Федоровна изредка захаживала. Она пошла медленно и вольно, как будто никуда не торопилась. Продавщица Галя, местная ордынская татарка, проработавшая всю жизнь в здешних магазинах, ласково поздоровалась. Лет пятнадцать тому назад Анна Федоровна оперировала ее свекровь.

 

— Как Софья Ахметовна?

 

Удивительно, как при таком количестве золотых зубов улыбка получается робкой и детской…

 

— Оглохла совсем, ничего не слышит. А глаза видят!

 

Анна Федоровна взяла в руки прохладный пакет молока. Через пятнадцать минут уедут дети, а еще через два часа Мур узнает, что они уехали. Скорее всего, это будет уже в Пахре. Она представила себе побледневшие глаза Мур, тихий хрипловатый голос, повышающийся до звонкого стеклянного крика. Осколки разбитой посуды. Самый подлый, самый нестерпимый мат — женский… И увидела вдруг как уже совершённое: она, Анна, размахивается расслабленной рукой и наотмашь лепит по старой нарумяненной щеке сладкую пощечину… И совершенно все равно, что после этого будет…

 

Чувство чудесной свободы, победы и торжества стояло в воздухе, и свет был таким напряженно ярким, таким накаленно ярким. Но тут же и выключился. Осознать этого Анна Федоровна не успела. Она упала вперед, не выпуская из рук прохладного пакета, и легкие шлепанцы соскользнули с ее сильных и по-немецки прочных ног.

 

Мур в это время уже бушевала:

 

— Дом полон бездельников! Неужели нельзя купить бутылку молока?

 

Голос ее был прозрачно-звонок от ярости.

 

Катя посмотрела на часы: до приезда такси оставалось пятнадцать минут. «Куда подевалась мать?» — недоумевала она. Но делать было нечего, и она побежала за молоком.

 

Знакомая продавщица Галя металась по тротуару. Реденькая толпа собралась перед входом в магазин. Там, на тротуаре, лежала женщина в синем звездчатом платье. «Скорая помощь» пришла минут через двадцать, но делать ей уже было нечего.

 

Катя, прижимая к груди все еще прохладный пакет молока, твердила про себя: молоко, молоко, молоко… до тех пор, покуда ее не послали за материнским паспортом. И, уже подходя к дому, повторяла: паспорт, паспорт, паспорт…

 

В доме Катя застала шумный скандал. Шофер такси, ожидавший их внизу, как было уговорено, минут двадцать, поднялся в квартиру узнать, почему не спускаются те, кому надо ехать в Шереметьево.

 

Гриша, дрожащий от нетерпения, как щенок перед утренней прогулкой, завопил счастливым голосом:

 

— Ура! Мы едем в Шереметьево!

 

Мур, покачиваясь в своей металлической клеточке, вышла в прихожую и догадалась, что ее хотели обмануть. Она забыла и про кофе, и про молоко. В выражениях, которые даже шофер слышал не каждый день своей жизни, она объявила, что никто никуда не едет, что шофер может убираться по адресу, который привел шофера, молодого парня с дипломом театрального института, в чисто профессиональное возбуждение, и он прислонился к стене, наслаждаясь неожиданным театром.

 

— Где эта п…головая курица? Кого она хотела обмануть? — Она подняла вверх костлявую кисть, рукав ее старого драгоценного кимоно упал, и обнажилась сухая кость, которая, если верить Иезекиилю, должна была со временем одеться новой плотью.

 

Катя подошла к Мур и, размахнувшись расслабленной рукой, наотмашь влепила по старой, еще не накрашенной щеке сладкую пощечину. Мур мотнулась в своей клеточке, потом замерла, вцепилась в поручни капитанского мостика, с которого она последние десять лет, после перелома шейки бедра, руководила всеобщей жизнью, и сказала внятно и тихо:

 

— Что? Что? Все равно будет так, как я хочу…

 

Катя прошла мимо нее, на кухне вспорола пакет и плеснула молоко в остывший кофе.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Поэтому я Вас и спрашивала.

 

Разбираться нужно не с мамой, а с Вами.

Почему Вы себя чувствуете виноватой? Почему Вы должны маме?

Почему Вы не должны самой себе? Где вообще Вы сами во всей этой жизни с Вашей мамой?

Можете ли Вы себе представить свою жизнь без мамы? Что бы Вы хотели лично для самой себя?

 

Чувство вины я даже не могу объяснить откуда берется. Вот умеет она нажать на какие-то струнки в душе. Она всю жизнь вела какие-то списки, сколько она нам дала на протяжении жизни. В детстве достала мне путевку в Артек. Лечила мои почки в санаториях на Кавказе. Бабушка отдала мне свою квартиру, когда я в молодости вышла замуж ( это она все устроила). Огромные списки какого-то барахла тряпочного. На сестру эти списки тоже есть. Пару раз она посылала моей дочери посылки в Израиль, когда та училась в школе. До сих пор попадаются эти списки: трусы - 2 шт., бюстгальтер - 2 шт... Устроила мою сестру в аспирантуру МГУ ( а она, никчемная, так и не защитилась).

 

Что бы я хотела для самой себя? Только внутреннего спокойствия. Жить без оглядки на нее. Часто сижу и смотрю в окно по вечерам в одну точку. Прокручиваю день. И опять понимаю, что себе не принадлежу. Я в тюрьме.

 

Я читала этот рассказ. Улицкую очень люблю.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Честно говоря, рассказ на меня подействовал....ну очень ...угнетаще...

 

Наверно, я русскую современную литературу не читаю, поэтому...

 

 

 

Чувство вины я даже не могу объяснить откуда берется. Вот умеет она нажать на какие-то струнки в душе. Она всю жизнь вела какие-то списки, сколько она нам дала на протяжении жизни. В детстве достала мне путевку в Артек. Лечила мои почки в санаториях на Кавказе. Бабушка отдала мне свою квартиру, когда я в молодости вышла замуж ( это она все устроила). Огромные списки какого-то барахла тряпочного. На сестру эти списки тоже есть. Пару раз она посылала моей дочери посылки в Израиль, когда та училась в школе. До сих пор попадаются эти списки: трусы - 2 шт., бюстгальтер - 2 шт... Устроила мою сестру в аспирантуру МГУ ( а она, никчемная, так и не защитилась).

 

Что бы я хотела для самой себя? Только внутреннего спокойствия. Жить без оглядки на нее. Часто сижу и смотрю в окно по вечерам в одну точку. Прокручиваю день. И опять понимаю, что себе не принадлежу. Я в тюрьме.

Она Вас в него с детства заставила поверить, внедрила, так сказать...

 

Ну, и что же Вы думаете делать?

Вам уже тут советы кое-какие дали.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Честно говоря, рассказ на меня подействовал....ну очень ...угнетаще...

 

Наверно, я русскую современную литературу не читаю, поэтому...

Читайте оптимистичного Достоевского.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Читайте оптимистичного Достоевского.

 

Я предпочитаю реалистичных Маргарэт Атвуд и Ника Хорнби.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Что бы я хотела для самой себя? Только внутреннего спокойствия. Жить без оглядки на нее. Часто сижу и смотрю в окно по вечерам в одну точку. Прокручиваю день. И опять понимаю, что себе не принадлежу. Я в тюрьме.

 

 

Что Вы сами сделали для того, чтобы как-то поменять ситуацию? Ваше поведение моментами напоминает поведение маленького ребенка...Вы взрослая женщина. Поменяйте стиль поведения с мамой. Да, сначала будут крики, скандалы....а, как Вы хотели? Возможно, даже приступы или их имитация....для себя решите - нужно ли Вам это изменение, или Вы готовы и дальше поддерживать установленный образ жизни... Хотя, конечно, изменения Вашего поведения и сестры по отношению к маме должны были начаться намного раньше...

 

От себя.... у моей мамы лет в 30-35 начались истерические приступы...к слову сказать, она тоже властная, волевая, энергичная... начиналось все из ничего, но заканчивалось всегда одинакого - мама кричала и плакала навзрыд при нас с братом, причем, часто из-за пустяков....однажды я поймала себя на мысли, что нахожусь как будто в театре, и что передо мной не мама, а актриса..сама не знаю почему, я вдруг начала смеяться...со стороны это, наверное, выглядело отвратительно, но ничего с собой я сделать не могла...мама произнесла тогда что-то типа:"и вот таких детей я вырастила", но после этого случая ее истерики враз прекратились..уверяю, у нас с ней сейчас замечательные отношения, я ее очень люблю.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

У вас созависимость от матери, уберется довольно легко опытным психотерапевтом. Хотя от вас потребуется некоторая храбрость.

Еще можете поискать информацию по убиранию созависимости в интернете.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
Честно говоря, рассказ на меня подействовал....ну очень ...угнетаще...

 

Наверно, я русскую современную литературу не читаю, поэтому...

 

 

 

 

Она Вас в него с детства заставила поверить, внедрила, так сказать...

 

Ну, и что же Вы думаете делать?

Вам уже тут советы кое-какие дали.

 

У меня появилась идея. Только не знаю, правильно ли это. Хочу сделать вид, что у меня появился мужчина. На самом деле его взять неоткуда, но ведь она в курсе, что кто-то себе в Интернете кого-то находит. Буду по вечерам краситься, одеваться и уходить как будто бы на свидания. Жалко только, что отсиживаться поблизости негде. Нужно ехать к сестре. Может постепенно привыкнет, что у человека может быть и другая жизнь. Мысль о том, что у меня могут быть серьезные отношения с кем-нибудь может привести ее в ужас и , может, она пересмотрит немного свое поведение? Единственно, что напрягает, что нужно потом подробно рассказывать кто он такой, какие-нибудь детали. Вот это для меня - самая трудная часть.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите в него для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!

Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.

Войти сейчас



×